Сергей Миронов (sergey_mironov) wrote,
Сергей Миронов
sergey_mironov

Categories:

Начальник лётного отряда

Дорогие друзья!
Сегодня хочу продолжить свои заметки о моей работе в Монголии. Все эти годы я работал геофизиком в наземном отряде.


Наша задача была проверять аэроаномалии, а эти аэроаномалии обнаруживались специальными приборами – аэрогаммаспектрометром и магнитометром, установленными на обычном "кукурузнике" – самолёте Ан-2. Поэтому в нашей аэропартии был элитный, как мы его называли, лётный отряд, так как главное зависело от них – от того, сколько квадратов они налетают в сезон, а уж с точки зрения аномалий, как повезёт, потому что летали по территории абсолютно неисследованной, иногда она могла быть совершенно пустой, но могли быть редкие, уникальные аномалии (когда "звенит", как мы говорили), которые в конечном итоге могли вывести на настоящее месторождение.

Начальником лётного отряда все эти годы был Толя Степанищев. К сожалению, должен сказать: "Царство ему Небесное". Умер он нелепо несколько лет назад в Екатеринбурге в автомобильной катастрофе. Человек был золотой. Его жена, Галя Степанищева, работала в Улан-Баторе в камералке вместе с другими жёнами наших полевиков. Она как раз занималась разноской оцифровки и подготовкой карт содержания радиоактивных элементов.

И вот однажды, по-моему, это было в году то ли в 86-ом, то ли в 85-ом, к сожалению, почему-то точно не могу вспомнить, где-то в начале августа, очень хорошо помню, что после дня ВДВ (2 августа) меня срочно из нашего наземного отряда вызывают в Улан-Батор, причём причину не объясняют. Я прилетаю. И руководство нашей экспедиции и аэропартии говорит мне, что Толя Степанищев по семейным обстоятельствам срочно должен уехать в Союз, а я до конца сезона, по крайней мере, до возвращения Толи (а похоже, до конца сезона он не вернётся) назначаюсь исполняющим обязанности начальника лётного отряда.

Честно говоря, это решение вызвало у меня, с одной стороны, удивление, а, с другой стороны, прямо скажем, большой радости от этого я не испытал.
Дело в том, что у нас были тёплые, дружеские отношения с Шурцами (бортоператорами), с экипажем, да почти всех из лётного отряда я хорошо знал, но я прекрасно понимал, что логичнее было бы назначить и.о. начальника лётного отряда кого-то из Шурцов, из бортоператоров. Но, наверное, начальство рассудило иначе, потому что бортоператоры должны непрерывно летать, а кто-то должен организовывать всю деятельность лётного отряда, в том числе заниматься хозяйством, самое главное – добиваться выполнения плана. И почему-то решили, что старший геофизик наземного отряда, Ваш покорный слуга, безусловно, с этими задачами справится.

И вот с напутственными словами начальника аэропартии, что "ты там подтолкни ребят, а то уже неделю не летают: то на погоду ссылаются, то ещё на что-то, похоже, у них энтузьма на выполнение плана нет", на перекладных поехал я в место расположения лётного отряда. Находились мы тогда в очень интересном месте, как раз в тех краях были неплохие проявление агатов. Лётный отряд всегда находился на тех площадях, где мы ещё не были, потому что они только их залётывали.

Когда приехал в отряд (а там уже знали, что к ним едет "ревизор"), то застал там такую картину. Лагерь из себя представлял три щитовых домика, несколько вагончиков, которые стояли прямо на колёсных шасси (колёса были вкопаны в землю, чтобы ветром не сдуло). Работал дизель, дающий электричество, естественно, рядом была взлётно-посадочная полоса. К счастью, в Монголии с этим вопросом проблем не было – взлетать можно было практически в любом месте, впрочем, как и садиться – очень много абсолютно твёрдых поверхностей.

Лагерь встретил меня нерабочей тишиной и, прямо скажем, нетрезвыми, якобы, радостными восклицаниями членов отряда. Это мне сразу, конечно, не понравилось. Начав принимать дела, а, собственно говоря, просто осматривать, что называется, хозяйство и заодно слушая невнятные пояснения и Шурцов, и кого-то из других членов отряда, и увидев запертую дверь домика Петра Ивановича Коробицына, на которой, естественно, висела табличка "Не входить! Идёт проявка!", я безошибочно понял, что источник "алкогольной радости" находится именно в этом домике. Я не ошибся. "Гудел" отряд уже третий или четвёртый день, причём, начали "гудеть", когда не было погоды, и отряд вынужден был "сидеть". Но уже второй день погода была, а, видимо, брагулька всё ещё не кончалась, и народ продолжал праздновать.

Когда зашёл к экипажу, увидел, что командир спит, второй пилот (очень шебутной) радостно предложил мне выпить брагульки. Штурман сидел и меланхолично играл на гитаре. Судя по репертуару, ему было то же уже "хорошо", точно так же, как и Шурцам.

Бросив вещи, узнав, что с питанием, что с соляркой, бензином, заслушав тех, кто не участвовал в этом пиршестве, я понял, что ситуация непростая. Отправив радиограмму, что я прибыл на место и принял управление лётным отрядом на себя, пошёл к домику Петра Ивановича. Сделал я это так, чтобы остальные члены отряда этого не видели. Уж не помню как, и хитростями, и угрозами, я всё-таки добился, чтобы Пётр Иванович мне открыл. Пётр Иванович был, прямо скажем, никакой. В большом фанерном ящике, на котором виднелась надпись "Фотохимикаты", я обнаружил три сорокалитровых алюминиевых бидона. Один был уже с готовой брагулькой и там содержимого было примерно половина, второй был недавно заправлен и там только начинало пузыриться, третий, видать, должен был быть готов к следующему дню. Я очень жёстко сказал Петру Ивановичу, что погуляли и хватит, остался месяц с небольшим, потом погода испортится, пойдут дожди и нужно успеть сделать план. Заставил мне помочь, мы вытащили к краю небольшого овражка все три бидона и под горькие причитания Петра Ивановича я вылил всё это в овраг. Заперев Петра Ивановича (причём именно снаружи) в домике, тем самым перекрыв его порывы побежать и рассказать о "несчастье" жаждущим добавки лёликам, я пошёл в домик к экипажу, где были и Шурцы. Они как раз сидели и допивали то, что у них ещё было. Они мне предложили вместе пойти к Петру Ивановичу, взять у него ещё трёхлитровую баночку и отпраздновать моё новое назначение.

А тут нужно сказать, у меня практически за все мои 18 полевых сезонов было очень хорошее правило, когда выезжал в экспедицию, в поле, у меня был абсолютно "сухой" закон, позволить себе праздновать Новый год, День геолога, 7 ноября или 1 Мая я мог только когда находился в городе – или в Улан-Баторе, или в Ленинграде – то есть, когда я не в полях.

Начать разговор на самом деле с моими очень хорошими друзьями и приятелям, с которыми во время зимнего камерального периода мы очень хорошо отмечали самые разные праздники, как сейчас помню, было непросто, но я его начал. И довольно в жёсткой форме сказал: "Мужики, кончаем валять дурака. Сегодня высыпайтесь. Если завтра (памятуя, что уже четыре дня экипаж "гуляет") будете ещё болеть, никаких опохмелений, но день ещё даю. Послезавтра вылет во что бы то ни стало. Я вас буду обеспечивать всем необходимым". Заранее, кстати, подумал, но это не я придумал, а была такая принятая практика, но только никак не могли организовать – вывоз бензовоза с авиационным топливом на подскок с тем, чтобы самолёт мог дозаправляться, не возвращаясь на базу. Об этом я им сказал и предложил завтра на карте более подробно обсудить и наметить, где мы это будем делать.

Тут я услышал всё, что обо мне думали, думают и будут думать. Очень много интересного я узнал о себе, о своих родственниках. Одним словом, хорошо всем известный набор аргументов и эмоциональных всплесков людей, которым объявили, что праздник закончился, тем более всё это увеличилось многократно, даже с желанием проверить, не растерял ли я десантные способности к самообороне, после того, как я объявил, что всю брагульку я вылил. Было видно, что этого мне уж точно простить никак не могли и никто не собирался. Причём почему-то я очень быстро понял, что неким неформальным лидером и главным организатором такого "отдыха" был второй пилот.

Тогда, чувствуя, что страсти накаляются, я предложил сделать следующее…
А нужно сказать, второй пилот был очень крепким парнем. А я уже несколько сезонов подряд усердно занимался, можно сказать, тяжёлой атлетикой или бодибилдингом, как сейчас принято говорить. У меня никаких гирь не было. Обычно делал хорошую зарядку и вечером занимался на турнике. Из карданной трубы и из двух шарошек (шарошка – это буровое устройство, которое и пробуривает породу) сделал себе нечто вроде штанги.
…Памятуя о том, что в самых разных компаниях уже несколько лет я боролся на руках и знал, что это у меня получается неплохо, одним словом, я сказал: "Мужики, давайте так: я сейчас со вторым пилотом сажусь и боремся на руках. Если он побеждает, разрешаю ещё поставить брагульки и пока самим не надоест, пейте сколько хотите. Но если побеждаю я – послезавтра вылет". Народ переглянулся, притих. Посмотрели на второго пилота, на меня (а внешне, нужно сказать, явно я проигрывал по комплекции) – очень оживились и возбуждённо стали расчищать стол для предстоящего единоборства. Проснулся командир экипажа, перевернулся к нам лицом, подпёр голову рукой и с интересом наблюдал за происходящим. Штурман уже давно не играл на гитаре, а Шурцы оживлённо бегали вокруг стола, готовя место поединка.

Конечно, я понимал, что рискую. Но, во-первых, чувствовал в себе огромную злость на тот бардак, который увидел, и огромное желание всё это прекратить. А, как известно, злость прибавляет силы. Во-вторых, я рассчитывал на то, что вроде бы, судя по комплекции, второй пилот может быть и посильнее меня, но всё-таки я абсолютно трезв и несколько месяцев вообще вёл трезвый образ жизни, а он дня три или четыре уже "гудит". Но это всё была теория. На практике через две с половиной минуты ничейного противостояния, медленно (он сопротивлялся до последнего) я его положил правой. Тут же было объявлено, что нужно померяться левой и если левой меня положат, то будет ничья – и начали придумывать: что это будет значить. Выходило, что завтра они чего-нибудь себе позволят, послезавтра передохнут, а после-послезавтра точно полетят.

Я чувствовал, что морально второй пилот уже сломлен после неожиданного, судя по всему, для него поражения. Левой рукой я его положил буквально секунд через десять.
Абсолютно не ликуя, обращаясь к командиру экипажа, который уже сидел на табуретке, я спокойно сказал: "Ну, всё, завтра действительно передохните, ребята". Шурцам сказал: "Заодно проверим завтра аппаратуру". Механику сказал: "А ты прогреешь двигатель, проверишь самолёт. Послезавтра будет вылет!"

Так и порешили. Вагончик, в котором жил начальник отряда, был поделен на два блока, во втором была аппаратурная моего тёзки Серёги Павлова. В моей половине стояла койка и находилась круглосуточно включённая, по крайней мере, пока летает борт, рация. Рация была настроена на волну, я слышал все переговоры пилотов, если они выходили в эфир, мог в любой момент с ними связаться, и они в любой момент могли связаться со мной. Я старался делать так, чтобы, когда борт летает, я непрерывно находился рядом. Если по какой-то надобности надо было выйти, я просил Серёгу подежурить. В отведённые положенные часы выходил на связь с главным – с "Сопкой", докладывал о том, как идут дела. И потянулись будни.

Через день действительно экипаж полетел. День отработали средненько, потому что существовала обычная норма. За день, предшествующий полётам, договорились о подскоке, я заправил полностью бензовоз и с двумя ребятами отправил его в указанное место. Тут ещё возникли какие-то нелады с продуктами. Сделал запрос, потребовал, чтобы нам привезли всё необходимое. Заодно припахал Петра Ивановича и кого-то ещё из водителей к уборке территории, потому что как-то всё было подзапущено. Одним словом, через неделю, по крайней мере, мне так казалось, лётный отряд выглядел образцово-показательно. Экипаж работал. Но, отработав пять дней, наступали выходные, и начались разговоры, что неплохо бы немножко развеяться, тогда я им сказал: "Мужики, давайте так. Вот у нас план. На самом деле, чтобы выполнить план, нужно восемнадцать лётных дней. Когда начнутся дожди, никто не знает. Летать можно только, когда вёдро. Поэтому предлагаю такой вариант: "пашем" как можно больше, как можно лучше, иногда совершая по два вылета, а то и по три в день, но как только делаем план, я лично обещаю, что договорюсь с начальством и на неделю уедете на рыбалку. Сам на свои деньги куплю архушки (местная водка) и будете неделю рыбачить, на природе отдыхать". Даже пообещал, если начальство отпустит, что то же поеду и вместе с ними пригублю за завершение лётных работ.

Сначала недоверчиво, но потом, увидев во мне решимость, уж не помню, какие аргументы привёл, что слов я на ветер не бросаю, они поверили. Началась действительно очень хорошая работа, я бы сказал, пахота. Нужно отдать должное, и экипаж, и Шурцы, конечно, были блестящие профессионалы – работали как черти. Я, как уже говорил, проводил все дни на приёме у рации. У меня на стене висела большая карта, там были нарисованы маршруты залётов. С большим удовольствием в конце каждого дня, когда мне приносили обработанные ленты, полётные подписанные задания, я раскрашивал определёнными цветами отработанные участки. И сердце радовалось, когда видел, что с каждым днём до завершения плана оставалось всё меньше и меньше. Более того, когда я понял, что план мы сделаем, я пошёл на небольшую хитрость и стал каждый день при подаче окончательных сводок немножко занижать результаты с тем, чтобы потом, в конце было несколько дней на отдых, на приведение себя в порядок. На рыбалку мы самолично уехать не могли, мы должны были предупредить и более того, попросить, чтобы нам разрешили. Но для того, чтобы перед рыбалкой подготовиться, два-три дня нужны были, и эти дни можно было бы закрыть теми результатами, которые были переработаны.

Как я уже говорил, рация работала всё время, пока летал борт. На этой волне, видимо, работало довольно много советских радиостанций и, похоже, в том числе работали вояки. Иногда я слушал ругань, какие-то планёрки, какие-то вообще непонятные сообщения. И вот однажды неожиданно в радиоэфире раздался бодрый голос, который начал вызывать: "Ниточка семь, Ниточка семь, я – Ниточка восемь, приём". С регулярностью примерно в одну минуту эта "Ниточка восемь" взывала к какой-то "Ниточке семь". Я сразу понял, что это вояки, обычно, у них такие экзотические позывные, но только меня убивало, что день за днём я слышал одно и то же. Только ночью, когда выключал рацию, я мог спокойно спать, но как только утром включал её для того, чтобы выйти на связь с "Сопкой", тут же в перерывах между нашими разговорами слышал эту "Ниточку восемь", которая взывала к "Ниточке семь". Дни шли за днями, где-то день на четвёртый энтузиазм у "Ниточки восемь" заметно поубавился и вместо бодрого я слышал монотонный голос. Иногда мне виделся этот радист, подпиравший голову рукой и в полудрёме говорящий: "Ни-и-иточка семь, Ни-и-иточка семь, йа-а-а – Ни-и-иточка восемь, приём". Паузы между выходами в эфир становились всё больше, иногда даже по полчаса "Ниточка восемь" молчала, и я начинал думать: "Боже мой, может они, наконец, нашли друг друга и прекратится этот ужас". Мне казалось, что все эти "ниточки" уже начинают сниться по ночам. Даже если рация была выключена, всё равно где-то у меня в голове кто-то настойчиво вызывал пропавшую "Ниточку семь".

И вот однажды я сидел и подписывал ленты, которые нужно было отправить в Улан-Батор (а это были ленты самописцев, на которых были записаны данные гаммаспектрометрии и магнитометра). Монотонно и уже совсем заупокойно звучал голос "Ниточки восемь", как вдруг бодрый, как будто только что проснулся (я прямо так и увидел: с начищенными пуговицами и пряжкой, весь из себя в форме с иголочки и, наверное, с такой же новой рацией), сел боец и радостно возвестил в эфир: "Ниточка восемь, Ниточка восемь, я – Ниточка семь, на приёме!" Повисла гробовая тишина, видимо, "Ниточка восемь" приходил в себя от внезапно свалившегося на него счастья. Спустя где-то минуты две после того, как "Ниточка семь" дважды или трижды таким же бодрым голосом воззвала к "Ниточке восемь", "Ниточка восемь" ответила: "Ниточка семь, Ниточка семь, проверка связи. Отбой! Ниточка восемь". И на этом "ниточки" навсегда исчезли из эфира и, похоже, из моей жизни. Вот такая весёлая военная история.

Ну а возвращаясь к плану – план ребята сделали. Рыбалку я им организовал, поехать с ними не удалось, потому что сам занялся ликвидацией лагеря и транспортировкой тягачами вагончиков в Арвай-Хээр. Где-то почти трое суток мы с водителями и механиками везли наш караван. Никто не пострадал, "ЧП" не было, аварийных отцепов, либо опрокидываний вагончиков, как иногда случалось, не было. Одним словом, всё штатно.

Когда я, наконец, запылённый приехал на базу в Ховд, начальник партии Альберт Васильевич Исаков от души пожал мне руку и сказал: "Серёга, ты – молодец!" Было очень приятно.
С экипажем и Шурцами с тех пор мы были неразлейвода, впрочем, как и сейчас. Единственное, Царство Небесное Шуре Шевела, одному из бортоператоров, одному из Шурцов.

А тебе, дорогой, Саня Кусов,

посылаю пламенный привет!
Всегда тебя помню.
Всегда помню всех моих дорогих "монголов".

Ваш Сергей Миронов.
Tags: MENTE ET MALEO - воспоминания о геологии, Воспоминания, Геология, Друзья, Монголия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 39 comments