Сергей Миронов (sergey_mironov) wrote,
Сергей Миронов
sergey_mironov

Монголия - "Мечты иногда сбываются"

Дорогие друзья!
Начинаю серию небольших рассказов о моей работе в Монголии, где я проработал почти десять лет. Если говорить о периоде, то будет ровно десять лет – с 1981 по 1991-ый годы. Первые пять лет я ездил только на полевой сезон. Обычно из Ленинграда через Москву и далее в Улан-Батор улетали в апреле-мае, возвращались в октябре-ноябре. А с 1986 года (если быть точным, с июля) по июль 1991-го я был по пятилетнему контракту в Монголии круглогодично.

Тогда, кстати, бытовала такая присказка: "Курица – не птица, Монголия – не заграница" – это с точки зрения так называемых "материальных благ", которые имели те советские граждане, которые работали за рубежом. Часть зарплаты от зарубежной командировки получали в чеках Внешторгбанка СССР, которыми можно было отовариваться в специализированных магазинах "Берёзка". За рубежом народ, обычно, покупал всякие дивности и прелести, которые не производила советская промышленность. И как раз по этим критериям Монголия и не была "птицей". Но я должен сказать, годы, особенно пять лет "круглогодички", проведённые в Монголии, у меня до сих пор в памяти ассоциируются с ощущением, что это время я прожил при коммунизме. Почему так? Представьте себе: полгода мы жили в комфортабельных квартирах, полностью обставленных, где был хороший телевизор, холодильник, причём по габаритам и по площади квартиры были, мягко говоря, не такими как в "хрущёвках" или блочных домах, и даже явно превосходили знаменитую 337-ю серию, которая на тот момент, по крайней мере в Ленинграде, очень котировалась. Треть зарплаты действительно можно было переводить на чеки, остальные две трети можно было тратить по своему усмотрению на то, что душенька пожелает, причём, я лично тратил на книги, впрочем, не я один. Те книги, которые можно было достать либо из подполы, либо по так называемым "макулатурным" талонам, свободно продавались в многочисленных книжных магазинах Монголии. И по подписке, и в продаже было практически всё, что издавалось в Советском Союзе.

И ещё о деньгах. Деньги (тугрики) лежали в серванте, в баре на стеклянной зеркальной полочке. За все пять лет я не помню случая, чтобы в день получки на этой полочке ничего не лежало, то есть деньги попросту от получки до получки не кончались. При этом покупались не только книги, но и многие другие товары: одежда и прочая всячина.

 
Мы жили в третьем-четвёртом микрорайоне Улан-Батора - несколько современных 9-этажных домов. Кстати, сейсмоустойчивых, готовых выдержать землетрясение в 10 балов. Эти дома были огорожены изящной решёткой, было КПП, где постоянно дежурили сначала советские сотрудники, в последние два-три года - монголы. Монголам вход был запрещён, а для некоторых избранных выдавались специальные пропуска для посещения магазинов, которые находились на территории нашего мини-городка. Один магазин был продовольственный, и один промтоварный. В продовольственном продавалось всё, что, наверное, в Советском Союзе видели только в спецпартийных распределителях, либо зав. продовольственным складом крупного мегаполиса, такого как Москва, либо Ленинград. Это касалось и шоколада, и кондитерских изделий, любых консервов, спиртных напитков, фруктов, компотов, варений - одним словом, продолжать можно до бесконечности, но действительно в этих советских магазинах можно было купить всё, что угодно.
 
 
А теперь несколько слов о том, как была устроена работа в камеральный период. Камеральный период у геологов – это когда обрабатываются полевые данные, обычно, это как раз зима. Год делился ровно на две половины. С начала апреля, когда уже было тепло и кончались полевые бури, мы выезжали в поля. За 10 лет я в прямом смысле слова прошёл ножками всю Монголию, нет ни одного аймака (это, по-нашему, область) или сомона (по-нашему, район), где бы я не был. Так вот, с апреля где-нибудь по ноябрь все мужчины находились в полях. Наши жёны работали как раз на камеральной обработке. Я работал в аэропартии. Искали мы уран. У нас летал самолёт Ан-2 со специальной аппаратурой и фиксировал радиоактивные аномалии. На специальных лентах писали перьями самописцы и потом эти данные плюс данные аэрофотосъёмки расшифровывались как раз в Улан-Баторе нашими жёнами, потом эти данные переправлялись к нам в поля и уже наземные отряды (а я как раз в таком наземном отряде и работал) ездили проверять эти аэроаномалии. Нужно было понять, с чем они связаны: то ли это породная аномалия, а может действительно это месторождение урана, либо некоторых других радиоактивных полезных ископаемых. 

Про поля я потом напишу отдельно, а вот как был устроен наш быт в осеннее-зимне-начало весенний период. На территории нашего городка моя квартира находилась в конце проулочка, окна выходили прямо на КПП и мне всегда было хорошо видно: кто уехал, кто приехал, кто пришёл, стоит ли автобус у КПП (про автобус я напишу отдельно). Работа начиналась в 9 утра. В 8.50 я брал свою дочку Иришку за руку и отводил на первый этаж своего же подъезда в детский сад. Потом шёл к соседнему дому, поднимался на лифте на 9-ый этаж, где в обычных квартирах были устроены камеральные, или, как бы сейчас сказали, офисные помещения. Там мы работали до обеда, до часу дня. Причём была добрая традиция: в 11 часов все бежали в свои квартиры пить чай. В час дня шли на обед. Мы забирали дочку с первого этажа, поднимались к себе, обедали, потом опять отводили дочку в детский сад и шли на работу. В соседнем с нами подъезде, на первом этаже, был огромный продовольственный магазин, в котором, как я уже говорил, было всё. В доме, который стоял рядом с большой баскетбольно-хоккейно-футбольной площадкой, на первом этаже в одном из подъездов находился большой промтоварный магазин, где наши женщины покупали всякие экзотические, причём в основном импортные (польские, чешские, румынские, иногда – финские) моднейшие на тот момент "тряпки", что, должен сказать, доставляло им огромное удовольствие. Там каждый день было что-то для них интересное, но два раза в месяц был специальный завоз – привозили какие-то эксклюзивно замечательные товары, но их можно было купить только по бичику. Бичик, по-монгольски, – это разрешение, талончик. Вот у наших женщин была какая-то своя система распределения этих бичиков, но мы, мужики, в это дело не влезали, нам это было абсолютно не интересно, потому что, например, во время обеденного перерыва, покормив ребёнка буквально за 10 минут и поев сами, мы бежали по ближайшим книжным магазинам смотреть: нет ли каких-либо новинок. Возвращались и с книгами, и со свежими (обычно однодневной давности) всеми, без исключения, советскими газетами и журналами, которые тоже были в абсолютно свободной продаже, включая даже толстые литературные журналы. В пять часов работа заканчивалась. Мы выходили из подъезда, где находилось камеральное помещение. Кто-то шёл домой, а кто-то сразу шёл на КПП, где стояло обычно от трёх до пяти автобусов. На одном автобусе можно было поехать в другой советский городок, который назывался Сот-3 (по-моему, это сокращённо от "строительного отряда"), где находился огромный спортивный комплекс с бассейном, тренажёрными залами, с закрытым полем для мини футбола, баскетбольными, волейбольными площадками и так далее. Второй автобус отвозил всех желающих на центральную площадь Улан-Батора, где находился Ленклуб (Ленинский клуб). Это, если по-простому, советский Дом культуры, где каждый вечер демонстрировались самые последние фильмы из Советского Союза, а иногда и импортные, где по выходным проходили какие-то концерты из заезжих, очень известных, популярных советских артистов, где также работал большой книжный киоск, буфет и многое-многое другое. А два-три других автобуса развозили всех желающих, в основном женщин, по целому ряду других магазинов (и советских, и монгольских) – продовольственных и промтоварных. Вот такая была организованная жизнь. Если исключить самую настоящую тоску по Родине, если исключить постоянное ощущение, что ты всё-таки в чужой стране, то, в общем-то, почему бы и не коммунизм? 
 
Специально сделал такое, может быть, немножко длинное вступление, чтобы были понятны какие-то детали из будущих рассказов.
А первый мой рассказ я назову так:

"Мечты иногда сбываются".

Я всегда любил политику, причём на тот период в основном я любил внешнюю политику. Когда работал ещё в Советском Союзе, в своём родном Ленинграде, а позже в Свердловске, я был активным лектором-международником общества "Знание". Я посещал закрытые семинары, на которые приезжали лекторы из ЦК КПСС (хотя я не был коммунистом).
И однажды, помню, это было в Доме политпросвещения в Ленинграде, напротив Смольного, будучи уже два года лектором-международником в Невском районе (там, где размещалось наше НПО "Рудгеофизика", в котором работал), меня по закрытому списку пригласили на такой семинар. И вот, сидя в зале, слушая и конспектируя действительно довольно откровенные вещи (но они все были, безусловно, идеологически выверенными, но намного более интереснее рубрики из зарубежной хроники "Правды" и "Известий"), в наиболее драматический момент, пересказывая перипетии прихода Бабрака Кармаля к власти в Афганистане, московский лектор, понизив голос, сказал: "А теперь я хочу вам сказать как коммунист коммунистам….".
Тут у меня холодок побежал по спине, я незаметно оглянулся (мне показалось, что все сейчас строго посмотрят на меня), потому что я, наверное, единственный был не коммунист в этой аудитории, и никому даже в голову не могло придти, что среди них затесался такой инородец. Но здесь нужно сказать, что не коммунистом я был не из-за идеологических побуждений (если честно, я был дитя своего времени), а по абсолютно банальной причине. Я был комсомольцем, даже был секретарём комсомольской организации, вернее, я был зам. секретаря комсомольской организации НПО по идеологии. Как уже сказал, окончил специальные годичные курсы лекторского мастерства, а потом регулярно посещал курсы повышения квалификации, и был лектором-международником общества "Знание".
Когда мне исполнилось 28 лет, я пришёл в партком нашего института и сказал, что хотел бы вступить в партию. Мне очень обрадовались и сказали: "Сергей, ты такой активный комсомолец, нам такие как раз и нужны. Но, ты знаешь, мы же работаем в НПО (а это научно-производственное объединение. Была такая модная формула объединения науки и производства. Так вот, в НПО, в наш, по крайней мере, входили институт ВИРГ – Всесоюзный институт разведывательной геофизики – и завод с простым названием "Геологоразведка", на котором как раз производилась геофизическая аппаратура), поэтому ты сходи на завод, сагитируй четырёх рабочих, чтобы они вступили в партию, тогда мы примем тебя – ведь ты же ИТР, а ты помнишь, что у нас партия прежде всего рабочего класса, поэтому должна соблюдаться определённая пропорция".
Я с удивлением посмотрел на секретаря парткома: вроде умный мужик, а такую фигню говорит. Я ему не сказал, что никогда не пойду никого агитировать, и понял, что век мне куковать беспартийным. Но если честно, абсолютно из-за этого не расстроился. 

Я действительно очень увлекался политикой. И вот 1989 год – разгар перестройки. Все минусы борьбы с пьянством, за здоровый образ жизни мы уже вкусили на себе, потому что монголы всё "слизывали" со старшего брата (СССР) и "архушка" (монгольская водка-архи, которая в отличие от нашей, 38-миградусная) стала огромным дефицитом. И уже на праздниках народ маскировал спиртное в чайниках и "чай" мы начинали пить ещё когда ели закуски и, к удивлению присутствующих высокопоставленных партийных работников, с каждой минутой наше застолье становилось веселей и разговоры всё свободней…. Но это я отвлёкся.

1989 год – проходят выборы на альтернативной основе народных депутатов СССР. Я уже говорил, что мы покупали все газеты. А я, кстати, выписывал, обратите внимание, все, без исключения, журналы и газеты Советского Союза. Даже выписывал из своего родного города "Ленинградскую правду".
Газеты приходили по подписке, обычно, с двух- трёхдневной задержкой, журналы – с недельной-двухнедельной, "Ленинградская правда" приходила тоже с двухнедельной задержкой. Читал я и просматривал всё. Нужно сказать, газеты были потрясающе интересные в период перестройки.
Мы засматривались программой "Взгляд". Разница с московским временем была четыре часа, передачи заканчивались глубоко ночью, но мы всё равно смотрели, а днём, во время камеральных работ, всё это обсуждали.
Но это всё могло быть только в Улан-Баторе, когда мы там жили, то есть в конце осени, зимой или в начале весны. Когда мы уезжали в поля, там, конечно, не было никаких телевизоров. Советское радио брало с трудом и не везде, поэтому мы были довольно оторваны от мира.
И вот я уже знал, что 25 мая 1989 года в Кремле откроется первый Съезд народных депутатов СССР, впервые избранных на альтернативной основе и в условиях, можно сказать, почти полной демократии. Хотя на тот момент приснопамятная шестая статья Конституции СССР отменена не была. И уже я знал, что депутатом избран Андрей Дмитриевич Сахаров и многие другие фамилии были известны из газет, журналов, из телевизора. 

И, конечно, у меня были идея фикс, мечта - увидеть в прямой трансляции (а об этом тоже было объявлено, что сам съезд будет транслироваться в прямом эфире) этот съезд своими глазами. Ну, мечтать не вредно, как в таких случаях говорят, потому что в конце апреля мы уже выехали в поле. Это мы уже отрабатывали западные аймаки Монголии, работали в Ховдинском аймаке, это район так называемой котловины Больших озёр. Кстати, именно там, по крайней мере на тот момент, находился всемирный эталон чистоты воздуха. Дело в том, что в Монголии вообще мало промышленных предприятий, а в западной Монголии их вообще не было никаких и воздух там действительно поразительно чистый.

Однажды у меня был случай на маршруте. Взобравшись на одну горушку, увидел раскинувшуюся передо мной бескрайнюю долину, а где-то там, на краю, одиноко стоящую гору – и по форме, по конусу, было видно, что это бывший вулкан. Я прикинул на взгляд расстояние (а опыт у меня уже был) – максимум до неё километров сорок. Каково же было моё удивление, когда, вынимая один планшет за другим (а у нас были карты Генерального штаба стотысячного масштаба, примерно в поперечнике это как раз сорок километров, на соседнем я увидел ровные горизонтали сантиметров пять друг от друга, то есть это была абсолютная плоскотина и никакой горушки на карте видно не было), я их сложил, и понял, что до этой горы 120 километров. А когда я говорил, что я прикинул, что до неё километров сорок, это, ещё раз подчеркну, с моим опытом, – вот такая чистота воздуха…. Но это я опять отвлёкся.

Возвращаюсь к своей мечте на тот момент – посмотреть в прямом эфире Съезд народных депутатов СССР. Но уже с конца апреля я находился в городе Ховде (его иногда называли Кобдо, там у нас была стационарная база – щитовые домики, большой автопарк, большие склады) и именно отсюда мы выезжали непосредственно на полевые работы. Весь май мы провели в подготовке. Несколько раз ездили на поиск места для будущего первого лагеря, где-то с середины мая начал летать наш борт. Мы уже поставили наши юрты и палатки в двухстах километрах от Кобдо, по сути, в чистом поле.
На тот момент я исполнял обязанности начальника отряда и занимался доукомплектованием – получал на складах батарейки, проверял аппаратуру и наблюдал за ремонтом наших машин, в частности УАЗиков – УАЗ-469. Нужно сказать, это был первый сезон, когда у нас появилось интересное новшество.
Так как в Советском Союзе шла перестройка, какие-то процессы происходили и в Монголии, и с начала полевого сезона 1989 года была дана команда, чтобы мы привлекали к работе монгольские кадры. Энтузиазма это у нас никакого не вызвало, но приказ есть приказ. Видимо, наша братская интернациональная помощь должна была заключаться не только в поиске полезных ископаемых, но и в обучении рабочим профессиям наших монгольских друзей. Выяснилось, что у нас будут работать монголы водителями и полевыми рабочими. Мне в отряд дали одного водителя на ГАЗ-66, одного – на УАЗик, и одного рабочего. По-русски ребята говорили, мягко говоря, плоховато. Но я уже сам мог говорить какие-то фразы по-монгольски и кое-что понимал, они тоже какие-то простейшие слова знали, поэтому общались.

И вот, 23 мая, получив из ремонтных мастерских подлатанный УАЗик, загрузив продукты и несколько дополнительных палаток в ГАЗ-66, а в УАЗик, за заднее сиденье, загрузив только что полученные дефицитные батарейки для приборов и положив пару радиометров, отремонтированных накануне, мы должны были выдвигаться. На получение всего выше перечисленного и на оформление кучи документов ушёл практически весь день. Мы знали, что двести километров преодолеем за четыре с половиной часа, поэтому хотели выехать не позже четырёх. Примерно так и получилось.

Перед самым отъездом я зашёл в контору. В приёмной начальника экспедиции секретаршей работала его жена, честно говоря, имени-отчества не помню. Была она женщиной доброй, годиков ей было уже немало, почему-то она меня привечала. Мне нужно было подписать какую-то бумагу, не помню что, и я минут 15 сидел в приёмной, ждал, пока начальник экспедиции освободиться. В какой-то момент времени я заметил на стене, над головой у секретаря, объявление: "Наш телефон…" и был написан, по-моему, четырёхзначный номер телефона, видимо, приёмной. Не знаю почему, но я вынул свою пикетажку (пикетажка от слова "пикет" – блокнот для записи геофизических данных на маршруте) и записал этот номер. Причём, работал я в Монголии не первый год и даже с этой базой уже работал, по-моему, третий год, почему мне это в голову пришло? – не знаю. Связь у нас всегда была по рации, два раза в сутки (в восемь утра и в восемь вечера) каждый начальник отряда, где бы он не находился, должен был выйти в эфир и связаться с Ховдом, а если требовалось, иногда и с Улан-Батором, и доложить о том, как идут дела.

Кстати, у нас почему-то все позывные были такими: "Озеро" – это была экспедиция и база экспедиции в Улан-Баторе, "Озеро-1" – это был Ховд. А дальше шли отряды: "Озеро-2" – это лётный отряд, "Озеро-3" – это первый наземный отряд, "Озеро-4" – второй наземный отряд и так далее. У меня всегда был позывной "Озеро-3". Ну, это так, к слову.

Получив свою бумагу, я пошёл к гаражу. С моим новым монгольским водителем я познакомился два дня назад. Накануне весь день я смотрел, как он ездит. Это меня, мягко говоря, не вдохновило. И даже дело не в том, что вёл он не очень уверенно, меня "убивала" одна особенность, которую замечал, кстати, за многими монгольскими водителями. Может это от привычки скакать на коне, а может от чего-то другого, но у него постоянно левая нога, которая обычно должна находиться на полу рядом с педалью сцепления, была под сиденьем. А сцепление, газ и тормоз он всегда нажимал только правой ногой. Вы же понимаете, это же УАЗ-469, никакой автоматической коробки передач у него нет, там нужны и перегазовки и, когда трогаешься, нужно одной ногой нажимать на сцепление, другой давать газку. Может, когда трогался, он так и делал, но, по крайней мере, когда просто ехал, уж точно его левая нога была под сиденьем. Не важно. И вот, мы тронулись.

Через сто километров, когда мы проехали через кочкарник вдоль озера Хубсугул, был какой-то сомон, мы его миновали и помчались к красно-чёрной горе. Это было очень приметное место, потому что действительно на фоне неба была такая вытянутая гора, по диагонали рассечённая: левая часть – чёрная (это были базальты), а правая – красная (это были граниты). Очень колоритное было место. А за горой находилась излучина речушки, в которой водился очень хороший хариус. Мы часто там останавливались, чтобы закинуть спиннинги, которые у нас всегда были с собой. Мы доехали до этого места остановились, сделали несколько забросов, увидели, что вода мутноватая, видимо, недавно прошли дожди, решили долго не задерживаться, понимали, что нам езды где-то ещё часа два–два с половиной, тронулись в путь. Я сидел на переднем пассажирском сиденье. Так как дорога довольно тряская, рукой держался за ручку, которая приварена к торпеде УАЗика, сзади телемался, подпрыгивая до потолка, монгол-горнорабочий. Геолог Коля Исаев ехал в ГАЗ-66, за рулём которой тоже был монгол, но они что-то замешкались. Дорога, естественно, везде только грунтовка. Нужно сказать, очень часто довольно хорошая, иногда можно было развивать скорость почти до ста километров, больше УАЗик, правда, и не вытягивал. Часто была гребёнка. На большой скорости и она проскакивалась неплохо….

Когда мы ещё отъехали от базы первые километров 30, я вышел и по старой привычке обошёл машину, потрогал ступицы и почувствовал, что у передних колёс они горячие, но терпимо. Я знал, что нам полностью поменяли колодки, конечно, механики должны были их отрегулировать, но меня всё-таки что-то немножко смущало. На стоянке за горой я спросил у монгола: "Ты можешь немножко свести колодки? Знаешь, как это делается?" Он закивал уверенно головой, взял ключ, залез под машину, немножко там пошурудил и мы поехали. Проехав буквально 2-3 километра по кочкарнику (по нему мы ехали на второй скорости), мы выехали на основную трассу.

Основные трассы в Монголии – это довольно интересное явление, потому что здесь скорее не дороги, а направления. И так как очень много равнинных и степных территорий, то обычно та дорога, которая обозначена на карте одной линией, на местности представляет из себя полосу иногда километра в четыре, в которой больше сотни колей – можно выбирать любую, какая больше нравится.
 
Так как начиналось сужение на небольшом перевальчике той самой чёрно-красной горы, здесь была всего лишь одна накатанная дорога. Когда мы выскочили на неё, я увидел, что водитель поддал газку (рука у него лежала на переключателе скоростей, я почувствовал, что скорость приближается к 45-50 километрам) и собрался переключиться на четвертую скорость…. Всё произошло в одно мгновенье. Я ощутил, что как будто мы на долю секунды упёрлись во что-то и машина пошла на кувырок через радиатор. Честно скажу, несмотря на то, что длилось это считанные секунды, а может даже доли, я очень хорошо помню, как мы перевернулись раз, пошли на второй кувырок, помню, что я, видимо машинально, сгруппировался, рука у меня держалась за выше упомянутую ручку, а голова была где-то в коленях.
И помню, когда машина пошла на третий кувырок, в голове у меня не пронеслась, как обычно пишут, а довольно спокойно возникла мысль: скорей бы всё это закончилось! Закончилось буквально через секунду. Как потом я понял, между вторым и третьим кувырком меня выбросило из машины, я пролетел вперёд, пропахав мордой и брюхом по верблюжьим колючкам, а машина за мной ещё сделала один кульбит и встала на четыре колеса буквально в метре от меня.
Я вскочил (если быть честным, встал): весь ободранный, но, тем не менее, понимаю, что стою, лицо в крови, чувствую, что правая рука не двигается и почему-то она стала длинной и кисть висит ниже колена. Но это всё я заметил по ходу, потому что услышал, что мотор машины продолжает работать. Я обежал машину – водитель сидел весь в крови, но живой. Я крикнул ему: "Глуши мотор!"
Он не отреагировал. Тогда я просунул левую руку и выключил зажигание, мотор заглох. Второй боец-монгол сидел метрах в десяти, раскачивался и стонал. Я не понял – то ли он уже успел выйти из машины, то ли его выбросило. А УАЗик с разбитым капотом, выбитыми фарами, полностью смятым брезентовым тентом и стойками прямо вровень с дверцами, стоял на четырёх колёсах. Подъехал Коля на ГАЗ-66-ой, выскочил из машины и стал бегать с непонимающими глазами вокруг нас и кричать: "Что случилось?"
Я показал на УАЗик: "Да вот, перевернулись". А он смотрит и не понимает: машина стоит на колёсах, а то, что нет верха, тента, он сразу не заметил. Наконец до него дошло. Стали вытаскивать водителя-монгола. Увидели, что у него здорово разбита голова и течёт кровь. Коля побежал за аптечкой, достали бинт, вату и перебинтовали рану, что есть силы. У второго кровь текла откуда-то из предплечья, но не сильно. Тут же я начал командовать: "Коля, оставайся у машины, там всё-таки приборы". Обратился к парнишке-монголу: "Можешь подняться? Давай в кузов".
Он полез в кузов ГАЗ-66-го. Монгола-водителя, который был в сознании и мог передвигаться, но видно, что не очень в себе, посадил на пассажирское место, сам тоже заскочил в кузов и сказал водителю ГАЗа: "Гоним обратно в сомон". А до сомона было где-то километров тридцать. Приезжаем туда, оказывается, там был медпункт. Монголка-медсестра, или врачиха, кинулась ко мне, я сказал, что со мной делать ничего не нужно – помоги парню-монголу. Она сняла с его головы намокшую от крови повязку: я увидел сквозь кровь кость черепа – мне стало не по себе. Она стала накладывать новую повязку. Я спросил: "Есть ли у вас телефон?" Телефон был. И из своей полевой сумки я достаю пикетажку, в которой записал номер телефона приёмной экспедиции, смотрю на часы: семь часов. Молю Бога, чтобы кто-то оказался в конторе.

Набираю номер, трубку снимает жена начальника экспедиции. Я ей говорю: так и так, попали в аварию, у меня что-то с правой рукой, монголу плохо, у него, видимо, пробита голова, второй тоже ранен, но видимых переломов нет, у разбитой машины в 30-ти километрах от сомона оставил Исаева. Она заохала, запричитала, попросила узнать номер телефона, с которого звоню. Я назвал. Она сказала, чтобы я находился рядом с телефоном, сейчас мне перезвонят. Через десять минут раздался звонок, сказали, что к нам летит (оказывается в этом сомоне был маленький аэродромчик, но это не проблема, потому что там везде плоско и в любом месте можно посадить самолёт) наш борт Ан-2. Потом нас загрузили в самолёт, мы прилетели в Ховд и там нас на машине быстро отправили в городскую больницу. Тут же у парня-водителя начали обрабатывать рану, при мне вынули осколок кости, а потом без затей, без наркоза, стали зашивать рану. Нужно отдать должное монгольскому парнишке – эту экзекуцию он перенёс мужественно. Затем его увели в палату. У второго монгола ничего страшного не оказалось, только небольшие царапины. Врач-монгол, который, как оказалось, учился в Союзе на врача, пощупал мою руку и сказал: "У тебя вывих, сейчас будем вправлять". Вправлять, так вправлять. Потом добавил: "Но сначала сделаем укол". На стене висел деревянный шкафчик со стеклянными дверцами, весь засиженный мухами, грязный-грязный, на одном из стёклышек был нарисован красный крест. Врач открыл эту дверцу и достал оттуда нечто, завёрнутое в очень грязную, когда-то бывшую белую тряпку, развернул её – я увидел шприц (а я уже читал и слышал о СПИДе) и понял, что им только что прививки овцам не делали, и теперь этим шприцем мне будут делать укол. Я сказал: "Нет, не надо укола". Врач предупредил: "Будет очень больно".
Я ответил:
– Ничего, я потерплю.
– Как хочешь.

Всё это происходило в комнате с кафельным полом, наверное, это была процедурная. Он обратился к санитарке по-монгольски, и она принесла байковое вонючее одеяло, постелила его на пол. Врач сказал, чтобы я ложился. Я лёг. Он сел с правой стороны от меня, лицом ко мне, стал снимать ботинки. Я уже сказал, что одеяло было не первой свежести, но когда он снял ботинки, атмосфера в комнате сильно не изменилась, хотя стало всё погуще, с точки зрения запаха. Я не понимал, что врач собирается делать, пока он не стал пристраивать свою ногу мне подмышку. Двумя руками врач взялся за кисть моей правой руки и предупредил: "Держись!" И на этих словах что есть силы дёрнул. Похоже, я на долю секунды потерял сознание. Врач встал, что-то потрогал у меня на плече, остался недоволен и снова стал присаживаться. Тут, на счастье, прибежал с базы наш штатный отрядный медсанбрат Мишка Мазуренко. У него по-деловому через плечо была перекинута брезентовая сумка с красным крестом, в которой он всегда носил какие-то лекарства.
– Что вы тут делаете? – Спросил он строго у врача-монгола.
– Да вот, вправляю.

Мишаня посмотрел на меня, в его глазах прочёл, как я выгляжу. Судя по всему – не очень. Монгол ещё раз упёрся правой ногой мне в подмышку, взял меня за кисть и дёрнул. Видя как минут пятнадцать тому назад по живому, без всякой анестезии, зашивали кожу на голове монгола и тот не проронил ни звука, я тоже стал играть в партизанов и, стиснув зубы, даже не мяукнул, но сознание, похоже, опять потерял, потому что через пару секунд я услышал спокойный, но не терпящий возражений голос Мишани: "Знаете что, завтра утром прилетит борт из Улан-Батора и всё равно Серёгу повезут в советский госпиталь. Вправили вы, не вправили, я думаю, что ничего, потерпит он до утра". Я с благодарностью посмотрел на Мишаню. Потом меня отвезли на нашу базу.
Я пошёл ночевать к своему приятелю – водителю из автопарка – Коле Довбенко, я у него часто останавливался, когда был в Ховде. А вечером, когда я был у Коли, приехал начальник экспедиции, сказал, что заказал транспортный борт Ан-24-ый и утром меня отправят в Улан-Батор. Рассказал, что, похоже, дело действительно в колодках и сейчас уже везут нашу машину обратно, говорят, что заклинило переднее левое колесо. (Наверное, так и было, потому что я помню, что мы пошли на кувырок через левое переднее колесо.) Потом начальник экспедиции спросил у меня: "Как ты догадался по телефону позвонить?"
Я рассказал. Дело в том, что если бы я сообщил про это ДТП по рации (впрочем, рация была только в отряде, а мы туда не доехали), то об этом уже знал бы полСоюза, потому что всё, что говорится в эфире, прослушивается. А по внутренней монгольской телефонной связи, кроме начальника экспедиции, никто не знал об этом ЧП. Насколько я понял, он не хотел, чтобы эта история стала достоянием широкой огласки. Но и я тоже не был особенно в этом заинтересован. Пожав мне с чувством левую руку, начальник экспедиции ушёл. Ночью я, помню, не спал.

Утром прилетел борт. Где-то три часа лёту и мы приземляемся в Улан-Баторе. На поле уже стояла "скорая помощь" из нашей советской больницы. Меня отвезли туда, сделали рентген. Наша врачиха, увидев снимки рентгена, долго цокала языком и удивлялась: "Вы знаете, у вас вообще-то ключица сломана и порваны связки. Я всякие травмы видела, но такой измочаленной связки я никогда не видела".
Я удивленно спросил:
– Разве у меня не вывих?
– Причём здесь вывих? У вас связка порвана. Тут я ей рассказал, как монгольский врач вправлял мне вывих.
– Теперь понятно, откуда такое мочало. – Это она про связки.

Ну, это всё лабуда. Меня запаковали в гипс, и поздно вечером 24 мая я был у себя в улан-баторской квартире. На следующий день, 25 мая 1989 года, в 14 часов по местному времени, счастливый, весь в гипсе, лёжа на родном диванчике, я смотрел в прямом эфире открытие первого Съезда народных депутатов Советского Союза.

Иногда мечты сбываются!  Вот такая история.
Tags: MENTE ET MALEO - воспоминания о геологии, Монголия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 32 comments