Сергей Миронов (sergey_mironov) wrote,
Сергей Миронов
sergey_mironov

Categories:

ДЕСАНТНИКИ. Часть 2. Кировабад. Глава VI. Лучшая рота по спорту

Дорогие друзья!

Сегодня  размещаю Главу VI.
Фото моего армейского альбома.

Воспоминания об армии  

Посвящается моему другу гвардии старшине ВДВ
Константину Борисовичу Павлóвичу  

Часть 2. Кировабад
Глава VI. Лучшая рота по спорту

Я уже начинал рассказывать про нашего ротного Репкина. Валентин Репкин окончил Рязанское воздушно-десантное училище и когда пришёл к нам в полк, он уже был мастером спорта по военному пятиборью. И тут (лето 1972 года) объявляют конкурс на лучшую роту по спорту среди Вооружённых Сил СССР.
И вот наш Репкин, ничтоже сумняшеся, обратился к комполка, а тот, выслушав его, пошёл к командованию дивизии со словами: "Выставляйте нашу третью роту на конкурс". Там стали отговаривать: "Да там будут такие корифеи. У всех спортивные разряды…", пятое, десятое. Он говорит: "Ничего, я вам обещаю: в тройку лучших рот мы войдём".
Видимо Репкин был очень убедителен, потому что командование поверило. И вот началась у нас интересная спортивная жизнь.  


Нужно отдать должное нашему ротному, он добился, казалось, невероятного.
В 6 утра у нас была побудка, побросав не заправленные постели, мы шли в столовую, где каждый из нашей роты получал стакан кофе и бутерброд с твердокопченой колбасой или бутерброд с сыром (что было вообще, честно говоря, абсолютной неведалью. Я думаю, что и офицеры этого не едали, не говоря уже о солдатах). Получив такой, как мы называли, спортивный перекусон, бежали на 3-6-километров, после чего шли на спортгородок и занимались на турнике и общефизической подготовкой. На всё это уходило примерно часа два. Потом возвращались в расположение роты, заправляли койки и шли на завтрак опять в пустую столовую, потому что все другие роты уже поели.

Мы не занимались никакой боевой подготовкой, нас не гоняли на стрельбище, мы под руководством опытного тренера натаскивались на следующие задачи.
Кросс в обмундировании - 3 км, 100 метров - старт, лёжа на плацу в сапогах (причём именно в сапогах, ботинки не разрешались, как более лёгкие, чтобы мы выступали на равных со всеми другими воинскими подразделениями Советского Союза), затем на турнике необходимые 10 раз подъём переворотом. По-моему, было ещё метание гранаты и то ли полоса препятствий, то ли ещё что-то, честно говоря, я запамятовал. И так нас гонял Репкин всё лето. Смотр должен был состояться в первых числах сентября, причём, когда мы бежали три километра, Репкин по очереди бежал рядом с каждым из нас и ставил дыхание, учил работать руками, правильно ставить ступню, правильно отталкиваться (кстати, его рекомендации помогали потом мне всю жизнь). То же самое с турником, то же самое со 100-метровкой.

На 100-метровке, да, впрочем, и на кроссе, мы решили немножко поджулить.
У нас в роте был парнишка-армянин, сапожник от Бога, он брал сапоги, отдирал внутри подкладку, подошву и вместо толстого каблука делал лёгкий. Одним словом, он облегчал сапоги грамм на 300, на 400, а может и на полкилограмма. Внешне они выглядели как обычные, на самом деле были несколько полегче. Но это ещё не всё. Ротный наш запомнил, что отдельные очки засчитываются за каждый спортивный разряд каждого солдата и офицера в роте. Ну, хорошо ему самому, он - мастер спорта, круче не бывает, а у нас, военных, разрядов не было, а гражданские разряды не считались. И тогда был придуман гениальный ход: командование решило, что вся рота целиком получит первый воинский разряд по парашютному спорту.
Мы регулярно стали выезжать в Герань на тренировочные прыжки (кстати, то, что у меня в конечном итоге оказалось 25 прыжков - следствие как раз вот этих тренировок).

Что такое первый спортивный разряд по парашютному спорту в армии? Это на гражданке перворазрядник в затяжном прыжке совершает акробатические фигуры и приземляется на точность, у нас всё по-другому. Во-первых, парашют не УТ-15, спортивный, а дубовый, как я уже говорил, Д1-8 серии 3.

Расскажу конкретно на своём примере, как это выглядело.  
В полной боевой с автоматом, с парашютом садишься в Ан-2. На запаске у тебя стоят два прибора: секундомер и барометр-высотометр. Самолёт набирает высоту. На заданной высоте (1500 м)самолёт ложится на курс, открывается люк, ты подходишь, держишься руками за края люка и смотришь за обстановкой на земле. Лётчик тебе докладывает скорость самолёта, скорость и направление ветра. Дальше ты должен сам рассчитать момент отрыва от самолёта. Внизу ты видишь два красных вымпела (на одном висит надпись "Старт", на другом - "Финиш"), находящихся на расстоянии ровно одного километра друг от друга. Ты должен рассчитать момент отделения таким образом, чтобы приземлиться максимально близко к месту старта. Если ты плохо рассчитаешь ветер и плохо будешь управлять парашютом в воздухе и тебя отнесёт к "Финишу", всё равно ты должен будешь сначала добежать до "Старта", а потом от него бежать к "Финишу". На ноге выше колена пришит или привязан большой яркий номер, потому что судьи находятся на земле с большими специальными трубами-биноклями и наблюдают за каждым. В момент отделения внизу у судей включается секундомер: время пошло. Ты летишь с 15-секундной задержкой в свободном полёте и внимательно следишь за показаниями секундомера. Дело в том, что ровно на 15-ой секунде с земли должны увидеть, как у тебя "вышел" купол, поэтому дёргать кольцо нужно было где-то на 14-ой секунде.

Парашют раскрылся, ты сориентировался и скользишь (иногда приходилось использовать ногу для того, чтобы натягивать купол в нужную сторону: сначала тянешь за лямку руками, а потом подсовываешь ноги и помогаешь ногой давить), хотя для этого "туповатого" парашюта это громко сказано, в направлении "Старта". Приземляешься, быстро гасишь купол, вынимаешь из-под запаски парашютную сумку, в которую заталкиваешь весь купол. Обычно отстёгиваешь ножные карабины, подвесная остаётся на тебе, забрасываешь сумку с парашютом (а напомню, общий вес основного парашюта и запаски 28 кг) за спину и что есть силы "дуешь" бегом к "Финишу". Когда достигаешь линии финиша, судьи выключают индивидуальный секундомер, который засёк именно твоё время с момента отделения от самолёта.
А был норматив, честно говоря, сейчас не помню, что-то такое, может быть 4, а может 5.30, а может быть 6 минут, трудно вспомнить, не могу. 

И вот мы в Герани, наверное, сделали по 5-7 прыжков, тренировались. Особый кайф был в том, что никакого тебе выпускающего, сам стоишь, сам принимаешь решение, когда выпрыгнуть. Незабываемое по восторгу ощущение от 15-секундного свободного парения. Это счастье я запомнил на всю жизнь. Таким образом все в нашей роте сдали на первый воинский разряд по парашютному спорту, причем сдали реально, без всяких "дураков" и с гордостью потом носили значок перворазрядника. 

Кстати, в этом месте я всё-таки расскажу, почему у меня ровно 25 прыжков.
На гражданке меня часто спрашивали: "Чего такую круглую цифру взял, сказал бы, что двадцать девять или тридцать семь, а то ровно двадцать пять?" А ларчик открывался просто. Как я уже говорил, за прыжки платили. До 10-ти прыжков, по-моему, по 4-е рубля, с 10 до 25-ти - по 10 рублей, а после 25-ти, то есть с 26-го, по-моему, по 20 рублей.

И вот однажды, это был, кажется, конец сентября или начало октября 1973 года, до дембеля оставался месяц с небольшим, у нас были тренировочные прыжки в Герани. Накануне уложили парашюты, надели их, впереди, как сейчас помню, остался передо мною буквально один "корабль" и следующий должен быть мой. И вдруг вижу, как от казарм бежит офицер (потом это оказался заместитель командира батальона по парашютно-десантной подготовке) и орёт что есть мочи, сначала нам не было слышно его слов, потом я отчётливо услышал: "Миронов, сволочь, снимай парашют!" Я, честно говоря, был в шоке, да и мои ребята тоже. Запыхавшийся капитан подбежал и еле переводя дыхание стал расстёгивать мне грудной карабин и стаскивать парашют.
Я спрашиваю: "Товарищ капитан, в чём дело, почему не даёте прыгать?" На что я услышал запыхавшийся ответ: "Ты почему, сволочь такая, не сказал, что у тебя уже двадцать пять прыжков, а это уже двадцать шестой?" Я говорю: "Ну и что?" - "Как "ну и что?" С какого перепугу я тебе буду двадцать рублей платить? Армия разориться на тебе, Миронов".К великой моей досаде под улюлюканье бойцов он действительно стащил с меня парашют и я поехал на площадку приземления наблюдать за моими более счастливыми товарищами, которые прыгали. 

Ещё один эпизод как раз связанный с тренировочными прыжками на сдачу первого разряда.
Эти прыжки мы делали где-то в течение недели. Мы жили в самодельных палатках (из трёх плащ-палаток делается невысокая палаточка). Днём находились в хэбэ, причём хэбэ надевали под сапоги, а прыгали в комбинезонах и то же в сапогах. Это был, как сейчас помню, конец июня. Однажды утром мы проснулись (на ночь комбинезоны клали под голову), я переоделся: снял хэбэ, надел комбез, застегнул ремень и мы пошли на завтрак. Завтракали с полевой кухни. Кто-то брал чай, кто-то брал кашу. Обычно компания у нас была человек 5-6.

И вот я взял два котелка с горячей кашей, несколько кусков хлеба и иду к своим и вдруг у меня падает хлеб. Я тогда локтём к пузу прижимаю котелок, наклоняюсь за хлебом и вдруг чувствую очень болезненный укус в живот, потом второй, третий. Причём, это гораздо больнее укуса осы или шмеля. Я поставил (не бросил!) котелки на землю, на них положил хлеб, начал расстёгивать комбез и вдруг почувствовал, как внутри комбинезона кто-то побежал по ноге в сапог. Когда я расстегнул комбез, увидел, что на животе у меня белый волдырь размером с блюдце и на нём еще три красных волдыря - места укусов. Я понял, что это скорпион. (Их там было видимо невидимо. И никто не уезжал на дембель без самодельного брелка, сделанного из эпоксидной смолы, которой заливали скорпиона.) Я скинул сапог, вытряхнул оттуда средних размеров скорпиона, с удовольствием его раздавил, забрал котелки, подхожу к своим (а они, собственно говоря, всё это видели), сел и спрашиваю: "Ребята, что будет?" А у нас были ребята из Дагестана, им эти твари были хорошо знакомы, они говорят: "Да ничего, не бери в голову. В июне они не ядовиты".

Я и не стал брать в голову, но буквально через минуту, может даже меньше, подношу ложку ко рту и вдруг раз - отключка. Очнулся я ровно на полпути падания на бок на землю. Сел, головой потряс и сообразил, что ребята-дагестанцы всё это время наблюдали за мной, они сказали: "Ну, всё, это яд до мозга дошёл". Оказывается, в июне скорпионы действительно не столь ядовиты, но яд есть яд и они знали, что он должен проявиться в такой кратковременной отключке.
Вот такое было у меня приключение со скорпионом.

Настала пора сдачи нормативов.
Приехала огромная комиссия - сплошь генералы из Москвы. Помню, там даже был один генерал-полковник. Ну, мы и выложились, что называется "на ура!": и кросс пробежали отлично, и стометровку, и на турнике всё сделали, и другие упражнения, плюс мы все перворазрядники, причём не "липовые", а настоящие. Одним словом, всё зафиксировали. Сдавали, кстати, все нормативы с военным билетом (чтобы не было "подстав"). Уехала комиссия, мы стали ждать результатов. Очень скоро пришла весть: наша рота заняла второе место среди всех рот Вооружённых Сил Советского Союза, а первое место заняла какая-то рота из советской группы войск в Германии.

Репкин, конечно, получил огромную благодарность, ходил как медный самовар - радостный и гордый, но самое главное, командование решило всю нашу роту отблагодарить и нас направили на картошку. Это был в истории нашего полка первый и единственный раз, когда рота получила такое поощрение. У нашего полка должны были быть какие-то учения, а мы их благополучно пропускали.
Практически весь месяц мы должны были жить как на гражданке в каком-то селе или ауле где-то в горах. 
 
Вот нас загрузили в ГАЗ-66-ые, мы набрали посуду, котлы, даже кое-каких продуктов нам дали, спальные принадлежности - как на пикник, или как в колхоз ездили студентами - и поехали.
Запомнилось, что ехали очень долго, всё выше и выше в горы. Куда мы ехали, толком никто не говорил. И вот въезжаем в какую-то деревню, я почувствовал в этой деревне что-то непривычное для этих мест, потом понял - домá. Домá совсем как где-то в глубинке России, а не с плоскими крышами. И когда увидели на лавочке старика, убелённого сединами, ну абсолютно славянской внешности, а рядом бегали два белоголовых внучка, потом увидели женщин явно славянской внешности, стали интересоваться и один из наших сказал, что он слышал про посёлки молокан.

И тут мы услышали слово "Карабах". Оказывается, мы действительно были в Нагорном Карабахе, а в этом селе (по-моему, называется то ли Ивановка, то ли Ивантеевка) действительно живут молокане-староверы, которые ещё при Екатерине пришли откуда-то из России и так тут и остались.

Потом была следующая деревня, собственно говоря, это было место нашего предназначения. Она запомнилась удивительными грушёвыми деревьями. Вдоль всей деревенской улицы росли груши, ну, как кипарисы и даже по форме такие и высотой, наверное, метров 30-40. Нижние ветки у них были толще, чем наши руки или даже ноги. Но самое удивительное, на этих ветках висели груши размером с детскую голову. И мы прикинули, что весить они должны не менее килограмма. Мы тут же попросили подъехать машину под такое дерево и, стоя в кузове, дотянулись и сорвали пару груш, причём они с одного бока уже начинали желтеть, хотя в целом были зелёные. Мы попробовали откусить, оказалось – бесполезно – как железо. Потом нам местные рассказали, что это какой-то уникальный сорт груш, они висят и так созревают чуть ли не до декабря, а потом, якобы, все эти груши собирают, упаковывают в ящики и отправляют, как нам сказали, в Политбюро, в Москву.
Так ли это, не знаю, но то, что груши уникальные и больше никогда в жизни я таких не видел, это точно. Как называется село, я не помню. 

Разместились мы то ли в клубе, то ли ещё где-то.
Рядом было какое-то хозяйство, напоминающее летнюю кухню и стоял какой-то амбар. Мы раскатали матрасы, устроились и буквально в первый же вечер кто-то из наших залез в амбар и рассказал, что там стоит огромная деревянная бочка – цистерна, внутри которой (чтобы вы думали?) чача, то есть там, наверное, было литров триста чистой чачи.
Что было дальше, вы можете легко себе представить.

Мы носили нашим офицерам чачу в чайниках и, собственно говоря, месяц мы их не видели. Реально мы что-то даже делали на полях и вроде убирали эту картошку, но всё было так, между прочим, на самом деле - сплошной праздник. Село оказалось армянским. У нас двое ребят были из Армении, так мы их просто месяц не видели, они по очереди жили где-то у кого-то по домам. Местные приносили нам вино (а нам оно было не нужно), приносили очень много домашней еды, вообще, относились к нам очень хорошо, в любой дом можно было постучаться - и там всегда могли накормить, потому что чачи было хоть залейся, а с едой не так хорошо.
Но была картошка, мы её пекли, жарили - чего только не делали. Вокруг были очень живописные места. И впервые я увидел, как растут грецкие орехи. Они уже поспевали. Я сначала думал, что это какие-то каштаны, но потом понял, что спелый грецкий орех находится внутри зелёной каштанины. Мы лопали эти грецкие орехи.

Кстати, перед отъездом мой взводный Шаврин попросил меня набрать для его семьи ведро грецких орехов. А мы же целый месяц "паслись" в этих местах и собрать целое ведро было не реально. Я решил немножко подшутить. Набрал полное ведро мелкой картошки, а с верху тонким слоем присыпал грецкими орехами. Я думал, что взводный ведро пересыпит в мешок или ещё куда-то и увидит, что там картошка, он, конечно, будет ругаться, а я ему объясню, что и рад бы, но просто нет такого количества грецких орехов. А он, оказывается, не стал пересыпать и так это ведро отвёз своей семье.
Я представляю разочарование его жены и дочери (по-моему, дочка у него была, а может и две), когда он высыпал "грецкие орехи", а там оказалась картошка. Кстати, Шаврин ничего мне не сказал, не попрекнул, а стыдно мне до сих пор. 
 
Вот так закончился наш дембельский, как мы называли, месяц на картошке. А когда мы вернулись в часть, наш неугомонный Репкин добился того, что наша рота примет участие в смотре художественной самодеятельности, но это, правда, был смотр среди рот Закавказского военного округа. И мы стали каждый день, вместо беготни на учебно-тактическое поле, или на стрельбище, ходить в клуб на распевку. До сих пор помню мелодию песни о Москве. Нужно сказать, у нашего ротного и петь получалось очень даже неплохо, более того, он рассчитал нас на голоса и достаточно профессионально дирижировал нашим хором. Но что-то потом в конце концов не завязалось или командование решило, что слишком "приборзели" мы, эта лафа буквально через пару недель закончилась и мы, как и все роты, начали бегать на занятия, на стрельбище, навёрстывать, как говорило наше командование. 
 
А нашего ротного скоро забрал командир дивизии к себе адъютантом.
И однажды, полгода спустя, на учениях (мы захватили как раз штаб в результате очень хитрой комбинации, которую придумал наш комбат) комдив Спирин устроил нагоняй офицерам, которые командовали как бы нашими противниками. Он, видимо, захотел показать их бездарные действия на карте, только повернул голову в сторону Репкина, чтобы сказать: "Принеси карту", как Репкин, у которого карта была уже в руках, распахнул её и так держал карту перед лицом до тех пор, пока комдив не сказал: "Спасибо". А когда он это сделал, я увидел взгляд, который бросил комдив на других офицеров: вот смотрите, какой орёл - я только подумал, а он уже стоит с развёрнутой картой! Нам было приятно за нашего Репкина.
Я был уверен, что этот настоящий командир сделает блестящую воинскую карьеру. В целом так и получилось. Валентин Репкин закончил академию, командовал полком, был, по-моему, заместителем командира дивизии, правда, танковой. 

И спустя много-много лет мы вместе, потому что вот уже несколько лет он работает в Аппарате Совета Федерации.
Tags: СЛАВА ВДВ!
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments