Сергей Миронов (sergey_mironov) wrote,
Сергей Миронов
sergey_mironov

ОДНОСЕЛЬЧАНКА ОТЦА. Запись беседы с Дарьей Акимовной

ЗАПИСЬ БЕСЕДЫ С ДАРЬЕЙ АКИМОВНОЙ

- Здравствуйте, меня зовут Валентин, я помощник Сергея Михайловича Миронова, он просил меня к вам заехать, расспросить о его отце
.
- Миронов - это мой земляк. Это - Михаил Миронов, а это, наверное, его сын, потому что очень на отца похож.
- Вы жили в одной деревне?
- Да, вместе жили. С отцом его в школу вместе ходили, дрались вместе.
- Расскажите, пожалуйста, поподробнее - Сергею Михайловичу очень интересно знать о своём отце. Если он будет в Калининграде, он постарается к Вам заехать.
- Ну что рассказать? В школу мы ходили вместе. Он в четвёртый класс, я - в первый. Мы были «переростки», т.к. школу поздно открыли - я уже большая была в первом классе, год рождения мой 1923. И всё было он меня допекает: то ущипнёт, то ещё что-нибудь. Но парень он был хороший. На танцы вместе ходили, хотя они и были старше, но мы тоже подростки, тоже танцевать хотим - польку белорусскую или вальс. Вот так мы с ним и познакомились. Я и родителей его знаю, дядю и тётю. Одного дядю звали Гавриил, другого - Никифор, Емельяновы они были. А у отца его, Михаила, было три сестры: Ефросинья - самая старшая, Александра и Мария. Что с Ефросиньей в войну случилось, даже страшно говорить. Она была замужем, - хороший был муж, - родила мальчика. Но была война. И вот, когда она кормила сына грудью, какой- то немец прострелил их обоих насквозь...
- А Вы там были в войну?
- Да, я в войну всех раненых перевозила, с декабря по апрель, на санях.
- Михаила же тогда в армию призвали?
- Да, их как в армию забрали, так я о них больше и не слышала. Теперь только смотрю телевизор и говорю: «Это - Мишкин сын, Сергей». На меня ругаются, но я же вижу по лицу, что это - Миронов, весь в отца, очень похож.
- А про его семью Вы ещё что-нибудь можете вспомнить - про родителей, других родственников?
- Родители его умерли, а две оставшихся сестры отца, Александра и Мария, после войны уехали - по-моему, они были в Ленинграде.
- Знакомы ли вы с его матерью - что было с ней?
- Конечно, знакомы. Мы в их сад за яблоками лазили - даром, что у нас был свой сад. Вы извините, что я так откровенно рассказываю, но мы были в одних холщовых рубахах, без пояса. А под ними же ничего не было... В них мы работали — землю копали. И вот, полезли к ним через забор за яблоками, и их отец нас поймал. Мы убегать, а яблоки-то мы в подол сыпали, так с поднятым подолом и бежали. И когда узнал мой отец, что мы за яблоками лазили, конечно, мне попало. У нас с этим было очень строго.
- А Вашего отца как звали?
- Аким. Уткин Аким Трифанович.
- Сколько народу примерно было в деревне?
- Ой, много было. Деревня была красивая, около реки. Вот если карту возьмёте, посмотрите - река Мёжа. В деревне сто двадцать домов, или больше. Ребята были все красивые, работали все. Если сенокос - значит, и председатель идёт, и бригадир, и кузовщик, все. Деревня пустая. А подростки полют огороды, свеклу колхозную. Всем была работа. А теперь смотришь - вот молодые поженились, и начинается: ты посуду мой, ты носки стирай, ты пылесось - это всё твоя обязанность. А моя что? И тарелку помыть не хочу... Разве не правда?
- Маму звали Марина Дорофеевна?
- Этого не знаю.
- А его отца, кажется, расстреляли?
- Его звали Емельян. А маму не знаю, как звали - они жили на другом краю деревни. А расстреляли немцы тётку, Ефросинью, с ребёнком, во время войны. А где был её муж — не знаю. На фронте, наверное.
А семья у них была хорошая. И ребята все хорошие: Александр, Мишка, Гришка - все вместе дружили. А мы около них подростками бегали. Если на танцы, и мы за ними.
- Александр, Гришка - это ваши братья?
- Да. Александр, Михаил, Григорий, Константин, старшие - Илья и Тихон. Много их было.
- Я в деревне была шустрая, песни пела хорошо, отец меня учил. Отец у меня песенник был хороший. В школе я выступала. Из района приехали, хотели меня забрать, так деревня не отдала меня. Вот как дорожили человеком. А у меня матери не было - умерла, когда родила меня. Воспитывал меня отец и жена брата. А когда я четыре класса окончила, в школу за 5 километров надо было ходить. У нас только начальная школа была - в одной хате парты стояли, и учились все, за одной партой - первый класс, за другой, рядом - четвертый. Вот Миша и щипал меня, а я или засмеюсь, или крикну. А ему от учительницы попадало. А на улицу выйдем - он меня в снег закопает, и опять ему попадёт. Учительница первая у нас была, Илюхина Анастасия Григорьевна, очень строгая, с указкой. Если что не так - сразу по лбу.
А так я просто хочу посмотреть на Сергея, если бы он приехал. Если только он обещал — я бы даже завизжала, как семнадцатилетняя: «Серёжа, сынок, неужели я тебя увижу». Хочется узнать о его отце: где он, как он погиб ли он на фронте?
- Нет, его не стало в 1979, давно. А учился он хорошо?
- Мы все учились очень хорошо, отлично и удовлетворительно, как это тогда называли.
- А Вы сюда давно переехали?
- В 1946 году, сразу после войны. Мы же из рук в руки переходили. В деревнях тогда везде иконы висели. Дело было в феврале, немцы отступали. Холодно было, снег, буря такая - заметет вмиг. Один мой родственник за сарай забежал, ямку выкопал, и туда залез - его замело. А наша соседка не знала, куда мужа деть - спрятала в русскую печку, заложила дровами. А немцы пришли, разошлись по нашим хатам, и захотели печку затопить. А у неё же муж там сидит. Так она трубу заложила, и печь растопила. А дым весь в хату пошёл, и немцы тогда ушли. Так тот мужчина и уцелел. Да, страшно рассказывать, что пережито.
- А долго немцы в деревне были?
А они, как в 1941 война началась, - так были хождения то туда, то сюда. И карательные отряды ходили, и стреляли. Двух дядей моих расстреляли - сказали про них, что они коммунисты. Но говорили, что это не немцы, а финны. Один дядя был, правда, председатель колхоза, а другой был лесничим. Кто-то на них донёс, и утром пришли, забрали их, отвели на речку. Они и могилу себе сами копали. Я сама видела, как в них стреляли - куда пули входили, и как. А потом соседи их закапывали. Наверное, теперь из очевидцев я одна жива и осталась. А потом подумали: весной, когда река поднимется, их могилу и смоет. Так ездили к ним в правление, чтобы разрешили моих дядек перезахоронить. Всё-таки взяли мы их оттуда и на кладбище отвезли... Много всего было.
Партизаны у нас были - леса же большие. Была бы я здорова - могла бы и землянки их показать. Так вот они прячутся, а есть-то хочется. А мы с братом пекли хлеб, и подавали им в окно. И как-то в такой момент, когда я хлеб передавала, один полицай меня за руку и схватил. Потом пошли и отцу моему сказали (отец у меня слепой был). Он мне сказал: дочуш, не надо этого делать, а то немцы всех нас расстреляют, и тебя заодно. А как не делать, если они завтра придут? Ещё мы им горох давали - когда голодный, и его съешь, лишь бы как-нибудь желудок набить.
Ещё что? Немец за мной бегал, влюбился. Страшно сказать. Так я знаете, как бежала? У меня на краю деревни парень был, гуляли мы все вместе. Думаю: куда бежать? Так я по дороге прямо в эту хату, дверь на крючок, а сама в окно выпрыгнула, - хаты же низкие, - и в картошку. Через картошку - к реке, и домой. Так и уцелела.
А тогда немцам ещё надо было кур делать. И вот, мы их дома резали. А я от роду мухи не убила. А тут - топором курам головы отсекала. Наварили мы их в печке, обсушили, и вот, к реке понесли. А там меня немец встретил: «Что несешь?», - и как даст по щеке. И зуб выбил... Пережили много.
Ещё от нашей деревни за 23 километра надо было раненых возить, на санях. В нашу деревню их тогда свозили - в каждой хате раненых человек по пять-семь. Сани запрягать нас самих заставляли. Везём их колонной, оставляем в палаточном лагере. А у меня кобыла была, Пулькой звали - она только одним шагом ходила, и я с ней всё сзади еду, самая последняя. На обратном пути едем, когда раненых уже отдали, - смотрю, а за моими санями растянутый солдат волочится. Кто это был - наш или немец? Я с саней долой, и бегом своих догонять. Закричала - один военный подошёл, снял его, да в сугроб кинул... И такое тоже было. Не дай бог никому такое видеть.
- А что стало с братьями Михаила?
- Как ушли на фронт, так я ничего больше о них и не знаю.
- А раньше?
- Только то, что гуляли с братьями моими, на танцы бегали... Ещё самогонку пили. В деревне же как - к Рождеству по пять-семь поросят зажарят, и три дня гуляют, пьют самогонку. В нашем доме были такие праздники.
- А много народу было на этих праздниках? Вся семья, или ещё кто- то?
- Родственников много, друзей. Полный дом собирался, спали на полу. Пьяным солому постелят - им же и так тепло. А стол и вовсе не убирался. Утром опять печку затопят, хозяйка подогреет всё это, солому уберут - и опять гуляют. И так по три-четыре дня. А на масленицу - уже в другую деревню, к родственникам... И эти ребята гуляли у нас, с моими братьями.
- А братьев у вас не осталось?
- Из двенадцати человек осталась я одна. Самая младшая. Остальные погибли на фронте. Памятник стоит на Кололёвшине, в пяти километрах от нашей деревни. Лет уже 12 или 15 с тех пор, как я туда ездила. И вот же, извините, старая дура - была же там, и денег с собой много было. Нет, чтобы попросить кого-то помянуть их всех, стол накрыть, так я постеснялась. Скажут, думаю, - вот мол, из города приехала, воображает. Я тогда этого боялась, а теперь вот жалею. И теперь уж туда не схожу...
Мы же приучены к дисциплине: матом не ругаться, старшего не обозвать, младшего не ударить. Так нас учили.
- А какие праздники ещё были?
- Начиная с Нового года по старому стилю, потом - Рождество, Крещение, Масленица, Пасха, Троица. Ну, все церковные.
- А советские праздники?
- В то время не праздновали. Вот выборы первые были у нас, как праздник. Я выбирала Косыгина. До войны ещё. Я в лаптях ездила голосовать, на лошадях, в соседнюю деревню, Полосы. В феврале, по-моему. Снег ещё такой мокрый был.
- Да, были раньше деревни. А теперь в Пенной ни одного дома нет, а ведь их много было. Вот, Колоши - ни одного человека не осталось, а там были такие дома - деревянные, красивые. Люди были такие высокие, интересные, семьи были большие. Или Боски - тоже никого не осталось, а ведь было 25 домов. Дружково, Маложа - тоже нет никого. Ни деревень, ни людей. Всё заросло.
Мак вот теперь выращивать нельзя, а у нас целые поля были. Толкли его в ступе, чтобы мягкий был, через сито просеивали, и блины выпекали. Масло из семян делали. А теперь всё уничтожено, буквально всё.
- А у вас в деревне только поля были, или и животноводством тоже занимались?
- Ферма у нас была большая. Вот недавно одну ферму показывали, так я б её хозяина убила. На коровах грязь налипшая. А наши коровы были - как игрушки. Чистенькие, как моя постель. Большое было стадо. И коровы были, и овцы, и лошадей много. А молодых лошадей всё время я объезжала.
- А техника была - комбайны, тракторы?

- Нет. Был плуг, цеп, веяли на ветер. Потом уже веялку привезли. Вот у деда Сергея Миронова была первая веялка.
- А Мироновы где работали, чем занимались?
- Так же, в колхозе. Земледелие, коровы - и свои, и колхозные. У Мироновых тоже было своё хозяйство - у нас у всех тогда было по три-четыре коровы. Корову растишь 3 года, лошадь - 5 лет. Мой брат Мишка гонял в поле, километров за десять. Там отцу моему понравилась лошадь молодая, как это называли, жарёвка, и он за нею всё лето в поле сына гонял - восемнадцать лет парню было. Отец сказал - и всё. А в 33-м году у нас стали колхозы организовывать, и вот, стали лошадей забирать, и мой отец сильно плакал - не шёл он в этот колхоз никак. А дядька, которого потом немцы убили, настаивал: иди, хочешь - не хочешь. А семья-то большая. Сарай взяли, амбар взяли - колхозный двор организовывали. Этих лошадей забрали, двух коров забрали в колхоз. И вот, моему отцу, хочешь-не хочешь, отмеряли земли: ляжешь поперёк - ноги на дороге, ляжешь вдоль - на соседской меже, а голова в сарае. А семья большая... И это я всё тоже помню.
А теперь кинули землю - и что мы дальше будем делать, ребята? Если бы съездить и посмотреть - какая там у нас земля, какая красивая местность -рядом и река, и лес. Любые ягоды: земляника, малина, брусника. Клюква, правда, далеко была - километрах в пяти. А теперь там корове негде травинку щипнуть. Никто не хочет на земле работать.
- Скажите, а урожаи хорошие были?
- Хорошие, очень хорошие. Вот говорят сейчас по телевизору про Лукашенко - так он действительно хозяин, по-моему. Он ни одного завода не разрушил, ни одного совхоза, ни одну ферму не убил. Вот в сушилке хлеб на семена - так, бывало, амбар вымоют, побелят, чтобы зерно хранить. А теперь говорят - зерно на семена кладут на крышах. Да что ж это такое? Какой же ты хозяин? Чем же ты меня будешь кормить?! Вот у моего отца нас было 17, и никто нас не кормил - только он. А это что - на что они надеются? Путин - физкультура ему нужна. Телевидение, танцы нужны, ягодицы голые показать, вымя выставить. Ну кому это надо? Пошли люди на износ...
- А ваша деревня называлась Полоски?
- Да. Наша деревня ещё стоит. Я туда ездила. Нет уже тех людей, с которыми я жила, их человек пять было или шесть. Подруг моих нет - все уже богу душу отдали, одна я осталась.
- Председателем колхоза был Ваш дядя. Пользовался ли он авторитетом в селе, его народ уважал?
- А как же? Его народ и выбирал, деревня выбирала. Звали его Уткин Игнат Трифанович.
- Каким было отношение людей к коллективизации? Ведь поначалу это было не очень популярным начинанием?
- Ну конечно, такое было. Люди как рассуждали? У тебя ничего нет, а у меня есть. У меня отнимают, отдают в колхоз, и ты этим распоряжаешься. Да как же так?! У нас в деревне пять таких хозяев было. Но их бы только на помойку выкинуть - хатёнки у них были плохонькие, дров на зиму они не готовили. Пойдут в лес, принесут берёзу какую-нибудь, сунут в печку, она там покоптит, кое-что сварится, а всё равно холодно. Тогда эту печку выметут помелом из сосновых лап на палке, и лезут туда греться. А мы в печку ни разу не лазили, потому что все работали.
Если бы не эта война поганая, если бы не этот Гитлер - зачем бы я тут сидела, на этой земле, если там у меня своя - такая? У моего брата двоюродного было 16 или 17 детей, и все мальчики! И они с женой ещё дочку хотели. Где они все сейчас - не знаю. Может, погибли, или разъехались. А теперь - родят одного ребёнка, и не знают, куда деть. Видела недавно: идёт мать - с мобильником и бутылкой пива, папиросой, и ребёнок рядом. Ребята, до чего ж мы дожили?
- Скажите, Вы уехали оттуда после войны потому, что там было всё разрушено?
- У меня даже не было рубахи на себе - всё забрали немцы. Была только фуфайка не по росту и штаны ватные.
- А почему именно сюда переехали?
- Потому что жить было не на что. Я осталась там одна. Ещё у кого-то оставались мать или отец, а я одна что могу сделать? Надо идти работать, а дома что? Всё рушится.
- А здесь какую-то работу дали?
- Получилось так: муж моей сестры после войны поехал хлеб добывать - у нас же там гибель была, настоящая гибель. Он доехал до Советска (Тильзит). Он зашел на деревообрабатывающий завод, ЦБК, познакомился с людьми, и ему сказали: приезжай, и сразу дали пропуск. Он приехал, забрал жену и троих детей. Там уж они договорились, и тут же сделали мне вызов. И вот, я в лаптях, в этой фуфайке туда приехала. Это страсть божья, что люди пережили. А после войны стали как-то давать хлеб. И я ходила из нашей деревни до Старой Торопы 120 км, а от Старой Торопы до города Великие Луки за восемью килограммами пшена. Сапоги не по размеру, шуба не по росту - что люди дали, то и было. Принесла домой. Чугунок воды вскипит, туда немножко этого пшена, молоком забелишь, вскипит - это и ешь. Пойдёшь косить, - а живот-то полностью налит, - косой махнул - жидкостью дал. Это не передать. Я не могу рассказать всего - очень больно. А до войны, конечно - был сенокос, резали телят, били свиней, общий котёл был, мяса по куску. У нас не называли «щи» да «борщ» - капуста отдельно, картошка, супы - отдельно, каша отдельно. Вот так на сенокосе. Тогда же холодильников не было - около леса выкопают яму, и там еду спрячут в закрытых ботках деревянных, чтобы всё сохранить. Вот так убирали сенокос. И председатель там был, и бригадир, и старый, и малый. Зато и жили - не тужили. Всё у нас было. Приходит осень, делят хлеб - так нам несколько мешков пшеницы дадут, несколько мешков ржи, ячменя, гороха. За печкой этих мешков наставлено до самого потолка, ешь - не хочу. Дадут льняного семени. Отец тогда сядет на лошадь, и едет за 7 км, на маслобойню. Там масла набьют, такого вкусного. И зимой тогда посты, так весь пост на этом масле. А весна начнётся — так у нас ткали, пряли из конопли, делали нитки: мочили эти стебли, мяли, трепали, потом пряли, делали нитки. И вот соткёшь полотно, и сошьёшь кригу. Крепили это на три шеста, и когда река разольётся, шли ловить рыбу. Наловишь этой рыбы, насушишь в печке, - целые мешки. Это на посты берегли. Грибы тоже, ягоды. Молоко собирали, делали творог, сыр, масло. Сыр растолчёшь, масло растопишь, и всё это в большие чаны глиняные, литров по десять. И это масло берегут к сенокосу. А главное - и за еду-то не считали, его было полно. Это зажелтело, это - свежее... Потому что мы работали. А сейчас -не знаю, до чего мы дойдём. Лукашенко мне нравится - он всё бережёт. Он тут сказал по телевизору, что будет делать 70 зернохранилищ. А у нас что? Строим где-то что-то... Такой был завод, «Кварц», я на нём работала 10 или 12 лет. Разделили на куски и продают - одному, второму, третьему...
- А куда у вас в хозяйстве девались излишки?
- Так был же Госплан, государству и сдавали. Яйца, шерсть сдавать надо было. Налог был на меня, за бездетность, замужем или нет - рожай. Не хотела я вам эту историю рассказывать, но всё же расскажу. Налог этот был 350 рублей, а в колхозе денег нет — только трудодни. А у одной девочки была мать совсем дурная - какая-то или волевая, или справедливая чересчур женщина. И приехали из района люди конфисковать у колхоза имущество - корову или ещё что-нибудь, раз налог платить нечем. Было большое собрание в клубе, и эта мать свою дочку за шкирку - и к столу руководителя, и по матушке: нате, мол. Девочка вырвалась, и после этого тронулась умом.
Вот и вы там - руководите получше. Не бойтесь ни Путина, ни Медведева (хоть фамилия и страшная). Что-то надо делать с землёй. Идите на землю работать - земля кормит человека. Земля - матушка наша. А то чего мы ждём? Всё теперь привозят. Я не знаю, в каком году стали возить сюда продукты из Америки. И вы знаете, мне ляжка куриная попалась с бумажкой - от 1936 года! Это правда - говорю то, что сама видела и знаю.
Увидите моего Сергея - передайте ему, что я очень хочу его увидеть. Хоть бы только дожить мне, но я смерть буду отгонять, только бы на Серёжу поглядеть.

ОКОНЧАНИЕ РАССКАЗА ...
Tags: Личное, Родня
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments